Захлопали наружные двери, и загавкали собаки, и загрохотали к завтраку кастрюли со сковородками, и закукарекали петухи, и закашляли люди, заворчали, зашевелились: готовились начать день, будто забили в барабан Билли.

Серебряный зорный барабан, который приведет к различным событиям, что составят 13 июля 1902 года.

Городской пьянчуга валялся харей вниз посреди Главной улицы городка. Он отрубился и пребывал в мире с летним прахом. Глаза его были закрыты. На боку его лица лежала улыбка. Большая желтая собака обнюхивала ему сапоги, а большая черная собака обнюхивала желтую. То были счастливые собаки. Оба хвоста их виляли.

Хлопнула наружная дверь, и какой-то человек заорал так громко, что собаки прекратили нюхать и вилять:

– Да где же, к дьяволу, моя чертова шляпа?

– У тебя на голове, балбес! – раздался женский ответ.

Собаки поразмыслили над этим, загавкали на городского пьянчугу и разбудили его.

Наутро они проснулись с зарей и на трех печальных лошадках выехали в Мертвые Холмы. Имя у холмов было подходящее. Они выглядели так, точно их сработал гробовщик из похоронных ошметков. К дому мисс Хоклайн ехать было три часа. Дорога, очень тусклая, вилась по холмам каракулями того, кто при смерти.

Там не было ни домов, ни амбаров, ни заборов, ни признаков того, что человеческая жизнь вообще сюда забредала, если не считать дороги, которая была едва разборчива. Утешал только сладкий утренний запах можжевеловых кустов.

Камерон приторочил кофр, полный ружей, к спине своей лошадки. Примечательным находил он, что животное вообще способно двигаться. Еще нужно напрячься и вспомнить, когда он видел лошадь в такой плохой форме.

– А тут голо, – сказал Грир.

По дороге Камерон считал холмы. Дошел до пятидесяти семи. Потом сдался. Слишком скучно.